Только преодолев помраченный ум, дробный и дробящим, можно увидеть множество как единство - и связать все великие культуры, не стирая их различий, божественным узлом.

   Если бы понадобилось обозначить тему моего выступления, то я бы озаглавил его так - «Божественный узел» глобальной этики.

   Глобализация началась не сегодня. Первой эпохой ее было так называемое Осевое время. Я понимаю этот термин, созданный Ясперсом, в рамках единого религиозно-исторического процесса. Рождение философии было лишь одним из звеньев большой цепи событий, направление которых - переход от племенных религий к мировым. Поэтому окончанием Осевого времени следует считать не упадок греческой философии (II в. до Р.Х.), а возникновение ислама и установление прочной, дожившей до нынешнего дня системы четырех культурных миров: христианского Запада, ислама, Индии и Дальнего Востока. Географические границы этих миров сдвигались, но оставалось четыре круга общения, запечатленных в священном языке и шрифте. Пространства латинского шрифта, арабской вязи, деванагари и китайских иероглифов сохранились по сей день. Единство шрифта, вместе с единством форм искусства, было плотью культурного мира, а духом -общность символики, связывающей землю и небо, земное временное устройство и вечность.

   Опыт показал, что все попытки создать земное устройство без единого Неба не достигали длительного успеха. Единая администрация империи могла предшествовать единой религии или, наоборот, создавалась воинственной религией, но так или иначе возникало Земное единство под единым Небом. Слово «небо» здесь синоним мифа, как его понимал Даниил Андреев (системы символов, создающих образ целостной вечности). Другой синоним - «божественный узел» (в «Цитадели» Сент-Экзюпери). Перед глазами встает образ пирамиды ценностей, связанной на своей вершине узлом (или краеугольным камнем) святынь. Возможен и более простой образ - обыкновенный веник. Если лопнет обвязка, прутики, слипшись, недолго продержатся вместе; остаются ценностные привычки, но постепенно эти привычки рассыпаются. Когда в Римской империи распространялось христианство, ему противостояли только реликты римских нравов.

   До Осевого времени у каждого племени, или группы племен, или царства было свое Небо. Народы крепко держались за него: в мифе, как в шкатулке Кащея, был спрятан смысл их жизни. Когда стали складываться разноплеменные империи, Эхнатон понял необходимость подвести это земное здание под небесную крышу, но народ, не подготовленный веками философской рефлексии, отверг реформу. Египтяне отказались от возможности создать империю единого бога Атона. Им дороже было привычное небо; и они добровольно выбрали роль провинции в начавшемся процессе глобализации. Даже впоследствии, когда христианство объединило Средиземноморье, копты, потомки египтян, сумели обособиться внутри христианства, сохранив верность монофизитству. Подобным образом обособились и армяне, и ассирийцы, и сирийцы, и финикийцы, избрав роль еретиков вселенской церкви. Все древние народы уклонились от растворения в едином византийском этносе и приняли арабских завоевателей как избавление от религиозных преследований.

   Этническое сопротивление глобализации шло и среди народов (первоначально варварских), не сумевших найти богословские альтернативы вселенской догматике. Верующие, не вдаваясь в тонкости, превратили Богородицу в королеву Польши, в державную владычицу России. Христос освобождается от своего еврейства и становится русским богом. В семинариях этому не учили, но такова была народная вера. И когда стали складываться современные нации, эта вера иногда порождала национальный мессианизм (польский, русский). У инока Филофея идея третьего Рима ещё одета во вселенские ризы, но у Шатова (в романе «Бесы») языческая воля к самоутверждению племени вырывается на простор, перескакивая через любые интеллектуальные барьеры. Каждый шаг глобализации вызывает волну этнического сопротивления. Видимо, это входит в божественный план, и цель глобализации - не американский стандарт, а диалог культур, втянутых Западом в единое пространство телерадиопередач.

   Сегодня мы живем во вторую великую эпоху интеграционных сдвигов. Первая волна размыла племенные рамки и открыла дорогу новым откровениям, новым заветам - не с племенем, а с отдельным человеком, с личностью. Несть во Христе ни эллина, ни иудея, ни скифа, ни римлянина... Но экспансия единой веры всюду натолкнулась на горы и пустыни, расколов Старый Свет на четыре региона и вовсе не достигнув Нового Света. Возникло четыре мира ценностей, связанных четырьмя разными узлами. (Я немного упрощаю процесс, игнорируя известное единство монотеистических миров, а также более слабое единство индийско-тихоокеанских цивилизаций. Эти дуальные связи исследуются в моей теории субэкумен, в книге «Выход из транса».)

   Развитие западной цивилизации изменило положение. Возникло транспортное, финансово-экономическое, информационное единство земли, значительно более тесное, чем связи провинций Китайской или Римской империи, но над этой единой землей нет общего неба. Четыре великие религиозно-культурные традиции ведут себя как четыре племени, сталкиваясь друг с другом и вместе отступая перед натиском знания, которое Сент-Экзюпери назвал «дробным», противоположным «божественному узлу», т.е. знания, все больше и больше зарывающегося в частности, все более дифференцированного, разрушительного для чувства святой цельности. Все труднее понять смысл древних мифов, в которых воплотилось вечное чувство целостности бытия и смысла жизни. Развитие науки и техники каждый день расковывает новые силы, не одомашненные историей, не нашедшие свою экологическую нишу, не уравновешенные в целостности культуры. Лекарства становятся ядами, открытия ведут к взрывным последствиям, новые средства информации вытаскивают душу на поверхность, отрывают от собственной глубины, отдают во власть демонов. Инерция неуравновешенного развития ведет цивилизацию к разрушению. Разум историка может указать на примеры, когда подобные разрушительные силы сковывались духовными противовесами и цивилизация выходила из кризиса. Но разум сам по себе не может стать таким противовесом. Философские школы древности не остановили нравственного распада - ни в Риме, ни в Китае. Новая стабильность была создана мировыми религиями. Сумеет ли XXI век создать подобный противовес?

   Некоторые ученые считают, что наука всё может и достаточно одной науки, чтобы цивилизация преодолела все кризисы, а если народы Юга не сумеют приспособиться к условиям выхода и погибнут, то это их дело: прогресс требует жертв. Опровергнуть такую точку зрения трудно; сциентизм делает ученого неспособным видеть проблему в целом, включая ее духовные измерения. Можно вспомнить, что административное и правовое превосходство Рима не помешало духовной победе Востока и выход был найден на основе компромисса: ex oriente lux, ex occidite lex. Но готов и ответ сциентиста: всё это не имеет никакого отношения к современности.

   Так же неопровержима вера некоторых адептов, что их религия когда-нибудь сама, без конкурентов, спасет мир. Хотя трудно представить себе, что монополия одной религии, не удавшаяся в течение многих веков, как-то установится; а время не ждет, катастрофа у порога, и хочется ее избежать. По крайней мере, хочется всем тем, кто заранее не согласен на катастрофу и нетерпеливо ждет светопреставления, второго пришествия и тысячелетнего царства, заранее пытаясь угадать «времена и сроки». Такие настроения распространены сейчас и у нас, в России; избежать их невозможно. Но переоценивать влияние фанатиков также не стоит.

   Я вижу выход в диалоге. Что я под этим понимаю? Приведу пример из книги митрополита Антония Сурожского «Духовное путешествие». По слову святого Иринея Лионского, «слава Божия - это полностью раскрывшийся человек». Путь для достижения этого извилист "и порой ради того, чтобы создавать доброе, мы вынуждены опираться на то, что в дальнейшем придется искоренять. В жизни Махатмы Ганди есть весьма поучительный случай. В конце жизни его обвинили в непоследовательности. «В начале вашей деятельности, - говорили ему, - вы призывали докеров к забастовке, и лишь после того, как они победили, стали поборником непротивления». На это Ганди ответил очень мудро: "Эти люди были трусы; я сначала научил их насилию, чтобы преодолеть их трусость, а затем - непротивлению, чтобы преодолеть это насилие». Иногда нам необходим какой-то толчок, который исходит из далеко не самых благих наших намерений, лишь бы в дальнейшем мы преодолели эту незрелость. Мартин Бубер в своих «Хасидских рассказах» приводит случай с человеком, который спросил раввина, как ему избавиться от праздных мыслей. «И не пытайся! - воскликнул раввин. - Других мыслей у тебя нет, и ты рискуешь остаться вообще ни с чем; постарайся приобрести одну за другой хоть несколько полезных мыслей, и они вытеснят праздные мысли». Это ведь очень близко по смыслу к притче о семи злых духах."

   Диалог религий - это текст, в котором св. Ириней Лионский и Евангелие от Матфея мирно соседствуют с Махатмой Ганди, Мартином Бубером и хасидским рабби (кстати сказать, неправильно отождествленным переводчицей с раввином: это разные духовные чины). Мы вступим, вслед за вл. митрополитом, на путь диалога, когда сельский батюшка в Татарии будет цитировать Джалаладдина Руми, а после выступления Макашова священники найдут случай вспомнить «Хасидские рассказы» Мартина Бубера. Для этого нужны только две веши: известная образованность и добрая воля, отношение к другим религиям как к добрым соседям, сонаследникам великого духа Осевого времени, у которых не стыдно и не грешно поучиться. Именно в этом - суть экуменизма и суперэкуменизма (диалога христианства с нехристианскими религиями); а конференции, съезды и т.п. - только средства дать толчок в нужном направлении, к исполнению одной из заповедей блаженства - о любви к врагам (соперникам, конкурентам) - так, как эту заповедь понял св. Силуан: «Тот, кто не любит своих врагов, в том числе врагов церкви, - не христианин».

   Слово «диалог» здесь значит то же, что в политическом процессе - поиски согласия, примирения, общих точек зрения, общего языка. Быть может, таким общим языком станет некое глобальное богословие, для которого разные священные писания суть только разные переводы с божьего на человеческий и за разными переводами стоит один и тот же подлинник. Иначе говоря, нужно понимание, что все зрительные и слуховые образы, рождающиеся в потрясенном мозгу пророка или святого, суть только метафоры, преломления непостижимого белого света духа сквозь цветные стеклышки личности и культуры. А потому разные откровения и догмы суть только разные иконы, и выбор любимой иконы - дело сердца, а не ума с его склонностью к доказательствам. И почитание воскресшего не противоречит почитанию просветленного.

   Такая постановка вопроса нелепа для фундаменталиста. Его точка зрения совершенно логична и настолько же неплодотворна. Если суть религии, ее дух, полностью совпадает с буквой, то нельзя искать единства за текстом. Тогда плод поисков - только уродливая смесь несовместимых понятий, основанная на лжи и подмене. Напротив, с позиций дзэн-буддизма, передающего свою традицию от сердца к сердцу, помимо текстов, импульс дзэн совместим с любой религией. Во всяком случае, так считал Д.Т. Судзуки, создатель «мирового дзэн». И его призыв нашел отклик у некоторых христиан. Есть книга католического монаха Джонстона «Христианский дзэн» (на англ. яз.), передающая опыт его обучения медитации в дзэнском монастыре, и книга архиепископа катакомбной церкви Иоанна «Христианство дзэн». Сторонники диалога могут повторить дзэнскую притчу: «Не надо смешивать луну с пальцем, указывающим на луну». Луну надо просто увидеть. И пример доброго соседа может иногда помочь.

   Один из таких примеров, который поразительным образом забыт православными, - то, что святоотеческая мысль связала вместе Афины и Иерусалим. Платона с Библией. Между системами, построенными по правилам аристотелевской логики, пропасть абсурда. Но сознание, разработавшее учение о Троице и двух природах Христа, создало новые категории: единосушность, равночестность, неслиянность-нераздельность, - и проложило гать через абсурд. Возможна эта гать и между нынешними мировыми религиями, несмотря на все несходство текстов. В конце концов, разница между человеком и Богом еще больше, а они связаны во Христе «неслиянно и нераздельно».

   Основная трудность, с которыми религии сталкиваются, не в том, что размыты границы между наследственными уделами католичества, православия и других вероисповеданий, а в общем кризисе религиозной образности. Эта образность сложилась очень давно, при других представлениях о вселенной, чем нынешние. Небесная твердь, на которой прочно стоял престол Бога, разрушена Коперником. Место Бога оказалось по ту сторону пространства и времени, т.е. как бы вне места (ибо место - категория пространства). Традиционное богословие плохо справляется с этой трудностью. Новые метафоры создают скорее поэты. У Мандельштама - «большая вселенная в люльке у маленькой вечности спит»; у Миркиной пространство и время - вечность, вывернутая наизнанку:

       А может быть, когда-то

       Вселенная вот так же разбежалась

       На тысячи, на мириады звезд,

       И каждая повисла одиноко,

       Не в силах дотянуться до другой.

       И превратилась вечность

       В безмерное, безликое пространство

       И время, не имущее конца.

       Как будто кто-то вдруг выворотил вечность

       Во вне себя...

   Такие парадоксальные метафоры вплотную подводят к тайне Бога - и оставляют нас там, где слово исчерпывает себя и уступает место молчаливому созерцанию.

   Образование, направленное развитием науки, ведет к мысли, которую Сент-Экзюпери назвал дробной, все дальше и дальше уходящей от Целого (Достоевский во «Сне смешного человека» писал это слово с прописной, как одно из имен Бога). Язык, которым древние пророки передавали свое чувство священной тайны, становится непонятным. Храмы всех религий пустеют, а богословы попрекают друг друга, кто больше впал в ересь.

       Мы забыли, что Бог безымянный,

       Мы забыли, что имени нет

       У открытой, зияющей раны,

       У души, излучающей свет.

       Если сердце пробито навылет,

       Все, что смертно, рассыпалось в прах.

       Боже святый, тебя мы забыли,

       Спор ведя о Твоих именах.

                             Зинаида Миркина

   Только преодолев помраченный ум, дробный и дробящий, можно увидеть множество как единство - и связать все великие культуры, не стирая их различий, божественным узлом. Это необходимый шаг к глобальной системе нравственных норм. Без общих святынь (или общего понимания священного) пирамида ценностей, пирамида норм рассыпается на отдельные прутики. И то, что для одних добро, для других зло.

   Однако сообщество культурных миров и мировых религий - не казарма коммунистических империй и не карусель рыночной пошлости. Это сообщество может быть подобно соборности национальных культур Европы, другими словами -подобно перекличке инструментов в оркестре. И если можно говорить о европейском концерте культур, о европейском диалоге наций, то таким единством может стать диалог (или концерт) пророческих монологов, создавших мировые религии. Это возможно, если Запад научится у Востока перевесу духа над буквой, безымянного над именем.

Отец Андрей (Кураев А.В.). У меня три небольшие ремарки. Одна из них не имеет прямого отношения к нашему разговору, но все-таки она интересна. Это то, что упоминание Эхнатона Григорием Соломоновичем однозначно положительно. Насколько мне известно, у египтологов нет такой однозначной опенки деятельности этого персонажа. Некоторые как раз считают [и я скорее с ними согласен), что его реформа - это был путь деградации религиозного сознания египтян. Ведь он ввел почитание Солнца, а Солнце в египетской религии было не более, чем символом истинного божества. Но напрямую Солнцу как светилу все-таки не поклонялись...

   Во-вторых, здесь мы видим весьма интересный феномен: то, что вроде бы расценивается как нечто либерально-демократическое, на самом деле осуществляется вопреки желанию самого народа. Сегодня весь день в связи с этим глобальным замыслом здесь витает какое-то опасение тоталитаризма. И ваш пример удивительно точно на этот страх и работает.

   Вторая ремарка более значима уже для нас. Упомянутая вами концепция Москвы - «третьего Рима» для вас столь же однозначно негативна, как Эхнатон позитивен. Однако должен заметить, что исторически концепция, провозглашающая Москву «третьим Римом», - это как раз концепция антинационалистическая. Это именно универсалистская формула, которая помогала преодолевать понимание православия как исключительно русской религии и возлагала ответственность за всемирные судьбы православия и христианства на Москву (для русичей в XVI веке это были, конечно, синонимы), возлагала ответственность за судьбы христианства и, соответственно, всей вселенной на сознание этих людей, на плечи тех, кто оказался в Москве.

   Ну а самое главное, Григорий Соломонович привел замечательную притчу о пальцах, указуюших на Луну. Один вот так показывает, другой - иначе, и кажется, что они друг другу противоречат, в противоположную сторону направлены, а на самом-то деле они указуют на одно и то же.

   Григорий Соломонович, конечно, помнит не менее замечательную притчу из буддистской традиции - притчу о слоне, которого привели к слепцам. Дело в том, что все эти притчи убедительны только при одном условии - если мы придерживаемся пантеистического представления о божестве. Если мы Бога мыслим как Луну или Солнце, т.е. как некие существа, не способные к диалогу, в этом случае, конечно же, мы все одинаково глупцы, когда считаем, что именно наш палец указует туда, куда надо.

   В чем проблема? Является ли Бог только пассивным объектом исследования и религиозного поиска, или же он активный участник диалога? Ведь слон не может сказать : «Ребята, я не лопух», - когда его щупают за ухо. Проповеди пророков, которые вы упоминали, строятся на том, что Бог им сказал: «Я не вот это. И вот так обо мне думать нельзя". Когда даосская традиция утверждает, что инь и ян - едины, едины добро и зло, свет и тьма, а апостол Иоанн утверждает нечто противоположное: «Бог есть свет, и нет никакой тьмы», - нельзя не видеть и не заметить несовместимость этих позиций. Когда начинается диалог между религиями, очень важно не выпасть из диалога с Богом, в котором Бог не только пассивен, не только претерпевает наши умствования, но все-таки способен их и скорректировать.

Малахов В.С. Нельзя не отдать должное риторическому блеску отца Андрея. И все же одно обстоятельство меня очень смущает. Это целая система допущений, в основе которой лежит определенное понятие культуры, а результат - молчаливо подразумеваемый идеал культурной чистоты. Такое понятие культуры (назову его традиционным) предполагает, во-первых, что культура тождественна высокой культуре, а во-вторых, представление о культуре как о некоем древе, вырастающем из религиозного корня. Отсюда вытекает, что русская культура - это православная культура, арабская культура - это мусульманская культура и т.д. В такой интерпретации культура предстает в качестве закрытого, завершенного в себе здания. Если эту интерпретацию приложить к современной российской ситуации, то очень многим россиянам в этом здании просто нет места. В нем нет места неправославным. В нем нет места этнически нерусским - они автоматически из русской культуры выпадают, коль скоро не разделяют определенного канона. Хотя на деле они русской (или, корректнее, российской) культуре принадлежат. Наконец, в здании культуры, построенном на традиционном фундаменте, нет места неверующим и религиозно индифферентным людям. Чтобы такого изгнания не происходило, необходим, на мой взгляд, пересмотр понятия культуры, отказ от традиционного ее понятия. Продолжая разговор в метафорических терминах, можно сказать, что культура - это воздух, которым человек дышит. Причем обычный, средний, «модульный» человек (выражение Э. Геллнера), человек, не искушенный в теологических и религиозно-исторических материях.

   Пересмотр понятия культуры, к которому я апеллирую, чрезвычайно важен методологически. В социальной и культурной антропологии последних лет идет весьма оживленная дискуссия, имеющая прямое отношение к нашему разговору. Это дискуссия между «культуралистами» и «универсалистами». Универсалисты критикуют культуралистов за утверждение коллективного характера ценностей и настаивают на том, что ценности (и, следовательно, культуры) созидаются индивидами. Именно индивиды суть субъекты, производящие культуру. Универсалисты, как нетрудно заметить, исходят из просветительской и механицистской абстракции атомизированного индивида, и их позицию достаточно легко критиковать. Культуралисты, напротив, подчеркивают коллективный характер ценностей и исходят из того, что все члены определенного коллектива (определенной культуры) должны эти ценности разделять. Культура при этом мыслится - как у отца Андрея -в качестве жесткой конструкции с центром и периферией. Тем самым, по существу, отрицается открытость и подвижность культуры. За это «культурализм» подвергается критике со стороны "универсализма».

   Между тем многие авторы отказываются встать как на первую, так и на вторую точку зрения, считая необходимым покинуть плоскость, на которой их оппозиция вообще является осмысленной. Выйти за пределы этой плоскости можно, пересмотрев понятие культуры, а именно рассматривать ее не в субстанциалистских терминах (как выражение «духа народа» и пр.), а в терминах теории дискурса. Культура в таком понимании - это дискурсивное поле, на котором встречаются, сталкиваются, формируются, собираются и разбираются различные целостности.

   Думаю, мы избежали бы многих гипостазаций и многих непродуктивных столкновений, если бы приняли такое понятие культуры.

Отец Андрей (Кураев А.В.). Можно сразу ответить? Вы знаете, Владимир Сергеевич, на самом деле как раз мы подошли к тому, что наконец нас с Владимиром Кирилловичем и Владимиром Леонидовичем услышали. Мы уже с утра говорим все время именно об этом: диалог культур - да, диалог людей - да, но не втягивайте в это дело именно религию. Человек шире, чем его религиозные убеждения. И вот там, где он выходит за рамки своей чисто религиозной мотивации, да, здесь возможно сотрудничество. Как говорил св. Иоанн Златоуст: «У нас со всеми людьми есть много общего, ничего общего у нас нет только с дьяволом». И поэтому прекрасной позицией для диалога выглядит светская культура. Так и давайте на этом уровне вести диалог. В Югославии должен быть диалог босняков и сербов. Но, простите, разве центром этого диалога должно быть обсуждение вопроса о том, Магомет - пророк Божий или нет? Было бы верхом идиотизма сейчас в Югославии начинать диалог на эту тему. А вот вести диалог о том, как бы нам не убивать мирных граждан, как бы нам там свободное передвижение людей организовать, вот об этом нужен диалог.

Толстых В.И. Андрей Вячеславович, а что, разве не может быть предметом межконфессионального диалога судьба мира, судьба человечества, выживание? Все те проблемы, которые волнуют людей - верующих и неверующих?

Отец Андрей (Кураев А.В.). Они не являются религиозной собственностью.

Толстых В.И. Я не имею в виду, что они обязательно участвуют, но они могут собираться - представители разных религий и конфессий - и сделать предметом своего диалога, разговора именно эти проблемы - мирские, общечеловеческие. Религии, учитывая их авторитет и силу духовного влияния на людей, могут сыграть свою, по-своему уникальную роль в духовном и моральном единении мира, разумеется, не поступаясь своими принципами и верованиями. Не верю, что существующим конфессиям «всё равно», каким будет формирующийся глобальный мир, и что сохранение своей «идеологической чистоты» является для них единственной заботой. Когда папа римский высказывается по поводу тревожащих его тенденций процесса глобализации или патриарх Алексий призывает к взаимопониманию и согласию всех россиян, они ничуть не отступают от канонов и догматов католицизма или православия, а напротив, подтверждают не только духовную высоту представляемых ими религий, но и то, что ничто человеческое им не чуждо.

Померанц Г.С. Я не возражаю против того, что актуальной задачей является практический экуменизм. Я говорил тут в кулуарах отцу Андрею, что образец нахожу на конференции Общества морального перевооружения в Швейцарии, где собираются люди, как правило, религиозные, атеистов там очень мало, какая-то смутная религиозная окраска там есть, но различия между религиями не обсуждается, а обсуждается вопрос, как можно помочь человечеству выйти из нынешнего тупика. Выйти - в духе морали, имеющей религиозные корни. Я считаю, что во всех религиях, родившихся в Осевое время, есть некий общий дух. И этот дух, я в это просто верю, носит на себе отпечаток Святого Духа, духа любви. Дух любви помогает вынести за скобки всевозможные споры о том или ином религиозном пути.

   Это практический экуменизм. Он не противоречит гуманизму, но и не сводится к нему. Религии участвуют практически во всем. Я неоднократно бывал на этих конференциях, они имеют смутно религиозный характер. Как показал опыт, люди, примыкая к движению, утверждаются в своей вере, но исчезает ненависть, недоброжелательство к другим, попытки доказать, что наше - лучше, а ваше - хуже. Для начала этого вполне достаточно. Но совершенно отделить вопрос о сущности веры от практических вопросов, мне кажется, невозможно. Слишком часто религиозные различия превращались в знамя национальных и социальных движений. Мы не можем это игнорировать. И поэтому представляет очень глубокий интерес понять нечто общее в разных религиозных догмах и учреждениях, символах и обрядах - и устранить возможность религиозного оправдания ненависти.

   У человека безмолвие глубже слова; думаю, что у Бога тоже. Бог в своей глубине безмолвствует, Духом Святым вдохновляет пророков, и говорят они - каждый на своем языке. Эти языки - как бы перевод с божьего на человеческие, отличные друг от друга, и еще в Средние века родилась легенда о скрытом имаме, который так истолкует пророчества, что исчезнет вражда между народами.

   Я считаю, что мистический импульс проходит через человеческое сознание и приобретает окраску той культуры и того языка, в лоне которых живет данный человек. И можно сквозь слова этого языка и своеобразие культуры почувствовать самый импульс, почувствовать дыхание Святого Духа и в буддизме, и в христианстве. И между прочим, я очень остро чувствую это в религиозном искусстве. Я, например, каждый раз поражался, до какой степени скульптурная буддийская Троица в Наре VIII века по своему настроению напоминает Троицу рублевского типа. Это потрясший меня факт, из которого я и исхожу.

   В религиозном искусстве мы можем видеть, что, несмотря на совершенное различие философии и догматики, некий общий дух порождает весьма сходное творчество. Существует очень убедительная теория (конечно, она остается только теорией, строго доказать ее нельзя), что буддийская Троица как иконописный сюжет была предшественницей христианской Троицы. Сходство, во всяком случае, между буддийской иконографией и православной иконографией потрясающее: в трактовке Троицы, Успения, Деесиса.

   Это говорит все-таки о сходстве некоего духа, который и выразили гениальные художники, создатели икон, несмотря на то, что философия буддизма и христианская философия действительно строятся совершенно по-разному. И если их рассматривать как аксиоматические системы, они так же несовместимы, как вода и огонь. Это я прекрасно понимаю. Но я хотел бы от своих оппонентов понимания, что религия - не геометрия.***

 

***  Этот текст публикуется по материалам дискуссии "Этос     глобального мира", проводившегося в рамках Международного проекта-исследования "Глобализация -  вызовы и ответы" Горбачев-фондом. -М.: Издательская фирма "Восточная литература" РАН, 1999г.